6 июня

Мой Пушкин


Пушкину – 215 лет. Дата. Для многих – светлая. Для меня – очень личная. Личная в своей абсолютной обезличенности, пустотности.

Николай Васильевич Гоголь писал: «Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет». Прошло 215 лет. Пушкинский человек не явился…

Во всей истории культа Пушкина существует незримый подвох. Говорят, что где-то с 1937 года советская система стала искусственно насаждать «религию Пушкина», которая формировалась по схожей технологии с культивированием большевистских вождей. В это несложно поверить, но вопрос зачем власти понадобился «тотальный Пушкин»? Какова была цель?

Я знаю о Пушкине столько, сколько, наверно, не знаю о всех русских литераторах вместе взятых. Я помню, как он читал лицеистом свое стихотворение перед поэтом Державиным, что рост Пушкина был 166 см, а у его жены 173 см, что он не попал на восстание декабристов, потому что ему перебежал дорогу заяц, что за одну «болдинскую осень» он написал столько, сколько другие писатели не создают за весь творческий путь; я знаю имена его друзей (Пущина и Дельвига, о которых больше ничего не знаю), муз, я знаю неплохо его родословную… Но главное и удивительное, я никогда специально это не изучал, не интересовался и даже не читал всей этой информации… Как все это могло осесть в моей голове?! Все это бессмысленное содержание… Это очень похоже на культивирование селебрити, которые по факту тебе абсолютно не интересны, но ты благодаря подключенности к информационным потокам знаешь какие-то ненужные подробности их унылого бытия.

Его всегда было много. Слишком много. Создавалось ощущение, что такое изобилие Александра Сергеевича было связано с тем, что кому-то очень не хотелось, чтобы русская душа отправилась в богоискательство, нырнув в вирши альтернативных поэтов. В этом случае Пушкин играл роль седативного средства. Своим инфляционным присутствием он заливал любые импульсы к поискам других эманаций русского духа. Есть версия, что культ Пушкина создавался в качестве альтернативы народному культу Есенина, более метафизического, более русского, более актуального. Однако партийные бонзы сочли творчество деревенского поэта более опасным для соседства с коммунистической идеологией, нежели гений аристократа Пушкина. Александр Сергеевич, как никто другой, был воплощением кода мультикультурности, который в СССР был в особом почете.

Пушкин чрезвычайно легко запоминается. По школе помню, что достаточно было прочитать пару раз его стихотворение, и оно легко становилось частью твоей упрямой памяти. Быть может, власть с помощью легкого Александра Сергеевича пыталась привить народу интерес к высоким материям? По крайней мере, творчество Пушкина было отличным средством для этого — оно было самым доступным порталом в сложный мир русской литературы.

Пушкин для меня всегда был уникален отсутствием послевкусия. Прочитав и с легкостью запомнив его стихотворение, ты не чувствовал ни малейшей душевной, психической связи с прочитанным. Контакт с поэзией Александра Сергеевича всегда был подобен мнемоническому упражнению для начинающих. Ты на раз-два запоминал его опус, но он абсолютно тебя не трогал. Пушкин был подобен привязавшейся бессмысленной песне, однажды услышанной в автомобиле и не отпускавшей тебя в течение полудня. Его стихотворения, словно бактерии, с легкостью поселялись на языке, деликатно избегая пути в глубину, к сердцу, к душе.

Я считаю себя ценителем русской поэзии – я боготворю Блока, я оголенными нервами чувствую Есенина, мне очень близок Волошин и многие другие, но если меня разбудить среди ночи с требованием «прочитай стишок», я на тысячу процентов уверен, что мое бессознательное выдаст что-то пушкинское, вроде «Мой дядя самых честных правил…» или «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…». Как в детстве, я бы затянул «Идет бычок качается…» или «Наша Таня громко плачет…».  Я не сомневаюсь, что некоторые стихи Пушкина несут собой эффект близкий сомнамбулическому состоянию.

Для меня культ Пушкина — это символ энтропии, в которой плавала советская система в свои преклонные годы. Религия Александра Сергеевича была искусственной альтернативой абсолютно тупому культу Ленина.

Поначалу, в школьные годы, глядя на оголтелых пушкинистов, знавших наизусть всего «Евгения Онегина» у меня создавалось подозрение, что люди избрали пушкинские произведения в качестве какого-то криптоязыка, чтобы передавать друг другу какие-то важные сведения, неугодные государству. Со временем я понял, что это был просто коллективный невроз, наваждение, которое с легкой руки советской партийной элиты стало диагнозом почти для большинства «культурных» граждан СССР. И в этом аспекте я готов поддержать Аполлона Григорьева, заявившего «Пушкин – это наше все». Надеюсь, что «наше все» уже позади. В прошлом…

Алексей Плешанов